Захар Прилепин: возвращаться в политику пока не планирую
Новое издание вызвало интерес не только у читателей и поклонников автора, но и у тех, кто следит за современным литературным процессом, темами исторической памяти, судьбой человека в эпоху перемен и тем, как сегодня писатели выстраивают диалог с аудиторией.
В беседе с РИА Новости Прилепин подробнее рассказал о своих ближайших планах после завершения военного контракта, о перспективах экранизации романа «Тума», а также о вопросах, связанных с авторскими правами, театральными постановками и растущей конкуренцией между писателями и искусственным интеллектом. Разговор затронул не только творческие, но и практические аспекты литературной работы, которые становятся особенно важными в современном культурном пространстве. Беседовала Мария Полякова.
– «Чужецарствие» — ваша уже вторая книга в этом году. Как возник замысел этого произведения и в какой момент вы начали над ним работать? Что стало отправной точкой для новой истории?
Дело было так: первую книгу — «Чет-нечет» — я сдал в издательство примерно за полгода до ее выхода. Изначально для обложки была выбрана картина одного замечательного художника, однако с ее использованием возникла неожиданная и очень затяжная проблема: наследники полгода не могли согласовать права. Это снова заставило меня крайне остро задуматься о том, насколько жестко и порой абсурдно устроены законы о наследовании, особенно когда речь идет не только о деньгах и имуществе, но и о культурном наследии.
В данном случае это был советский художник, после которого остались две дочери. Одна из них сразу дала согласие, без лишних споров и сомнений, а вторая отреагировала совсем иначе. Она сказала буквально следующее: «Захар Прилепин? Я никогда не позволю картине отца быть на обложках его книг». И после этого просто запретила использовать изображение. Такая позиция, конечно, сильно осложнила выпуск книги, но в итоге ситуацию пришлось решать практическим способом: мы заменили первоначальную иллюстрацию на другую — средневековую, для которой уже не требовалось отдельно покупать права. Этот случай хорошо показывает, что оформление книги — это не только вопрос вкуса и эстетики, но и целый набор юридических, организационных и даже личных конфликтов. Иногда одна деталь, например изображение на обложке, способна задержать весь проект на месяцы и вынудить издателя искать совершенно иное художественное решение.Переписанный текст:Идея книги «Чужецарствие» родилась у меня в больнице, когда я восстанавливался после ранения. Именно в тот период у меня особенно остро возникло ощущение, что происходящее в публичном поле требует осмысления не только как политический, но и как культурный, исторический и даже психологический процесс. Наблюдая за тем, как меняется риторика вокруг патриотизма, я все чаще ловил себя на тревожных параллелях.Тогда я заметил, что наша патриотическая публицистика начала напоминать украинскую патриотическую публицистику образца 2011 года. Я часто бывал в Украине раньше и видел, как там постепенно нарастало жесткое давление ксенофобских идей, как активно продвигался тезис о главенстве украинской нации, и как это сопровождалось мощной волной антисоветизма, подававшегося не просто как критика прошлого, а как способ полностью переосмыслить историческую память. Подобные процессы всегда меня настораживали, потому что за внешней уверенностью и лозунгами о национальном единстве нередко скрывается опасное упрощение сложной реальности.После начала СВО в 2023 году я увидел, что в России возникают схожие интонации и похожие формулы. В публичном пространстве стали звучать заявления вроде: «Россия должна отделиться бетонным забором от бывших республик СССР» или «Россия должна стать однокомнатной национальной квартирой». Такие высказывания кажутся на первый взгляд эмоциональной реакцией на кризис, но на деле они отражают гораздо более глубокий процесс — сужение исторического взгляда, рост подозрительности к “чужому” и попытку построить идентичность через отталкивание, а не через понимание.Мне важно было показать, что подобные идеи не возникают в вакууме. Они формируются в атмосфере страха, обиды, политической мобилизации и усталости общества, а затем начинают казаться нормой. Именно поэтому «Чужецарствие» — это не просто книга о внешних границах, а размышление о внутренних границах сознания, о том, как язык вражды постепенно превращается в привычный способ описывать мир.Переписанный текст:Все это сопровождается крайне жесткой антисоветской риторикой, которая при этом направлена не только против прошлого нашей страны, но и против государств Глобального Юга — наших ключевых партнеров в современном мире. Подобная информационная кампания опасна тем, что формирует искаженное восприятие истории, подрывает доверие к собственному опыту страны и в итоге может привести к серьезным политическим и социальным последствиям. Я не раз говорил, что такая пропаганда не приведет ни к чему хорошему, однако позже понял, что об этом необходимо говорить системно и подробно, собрав воедино реальные примеры, статистику и конкретные факты. Только так можно донести до людей простую мысль: если мы и дальше будем двигаться в этом направлении, это может обернуться разрушительными последствиями для страны. Именно поэтому и появилась эта книга.Важно подчеркнуть еще один принципиальный момент: никто не лишает наследников авторских прав. Это необходимо четко понимать, поскольку речь идет не об отмене прав, а о более широком разговоре о смыслах, исторической памяти и общественной ответственности.Когда мы работали над фильмом «Ополченский романс», у нас произошла показательная история, которая хорошо иллюстрирует более широкую проблему. Рэпер Рич записал два кавера — на Егора Летова и Булата Окуджаву, и это должно было стать важной частью художественного замысла картины. Однако спустя некоторое время наследники Окуджавы и вдова Летова запретили использовать эти записи, заявив, что ничего, связанного с Донбассом, они поддерживать не хотят и предпочитают дистанцироваться от этой темы.Подобные случаи, к сожалению, не единичны. Машков на Совете по культуре уже приводил свои примеры, и можно найти немало других ситуаций, когда произведения, связанные с крупными историческими и культурными именами, оказываются под запретом не по художественным причинам, а из-за личной позиции наследников. В итоге страна теряет часть своей драматургической и музыкальной классики только потому, что кто-то — условно говоря, молодой наследник или наследница — решает, как распорядиться творческим наследием своего деда или другого родственника.Это, безусловно, повод для серьезной общественной дискуссии. Важно подчеркнуть: речь не идет о том, чтобы лишать наследников прав на творчество и законной защиты их интересов. Проблема в другом — в том, что у них зачастую есть возможность полностью запрещать использование произведений, даже когда речь идет о культурной памяти, общественно значимых проектах и сохранении художественного наследия. Именно это и вызывает вопросы, потому что искусство не должно зависеть только от частного произвола, если оно уже стало частью общей культуры.А деньги, положенные по закону, они, безусловно, будут получать в полном объеме, как и предусмотрено действующими нормами. При этом важно понимать, что сама по себе финансовая поддержка не решает более глубокую проблему, связанную с содержанием и организацией подобной работы.– Театр на Ордынке — это, по сути, небольшой театр, и ему объективно сложно тащить на себе тему СВО в полном объеме. На мой взгляд, для такой задачи нужна отдельная специализированная структура, где можно было бы системно проводить мастерские, школы, курсы и семинары для участников СВО, а также выстраивать долгосрочную творческую и образовательную программу. В подобных проектах важны не разовые инициативы, а постоянная работа, методическая база и люди, которые действительно понимают специфику темы.Кроме того, сама идея поддержки патриотического направления в репертуаре выглядит на словах очень убедительно и даже правильно. Однако в реальности, из-за ряда административных решений, приказ Владимира Владимировича Путина, по сути, оказался «переосмыслен по пути», и было принято решение, согласно которому все театры страны должны выделять 10–15% репертуара под патриотические пьесы, в том числе посвященные СВО. Формально это выглядит как серьезный шаг, направленный на усиление гражданской и патриотической повестки. Но для людей, которые находятся внутри этой ситуации и понимают реальные возможности театров, такая мера кажется скорее декларативной, чем рабочей.На практике это означает, что без отдельной инфраструктуры, без подготовки кадров и без содержательного сопровождения подобная установка останется лишь красивой формулировкой на бумаге. Поэтому, если говорить честно, ожидать, что все театры действительно начнут массово и качественно ставить такие пьесы, не приходится. Проще говоря, никто ничего ставить не будет в том объеме и с тем качеством, которое предполагается в официальных документах.Работа над сценической версией романа «Тума» в Театре на Ордынке продолжается, и интерес к этой постановке заметно велик. В подобных случаях особенно важно сохранить дух литературного первоисточника, даже если для сцены приходится сокращать и переосмыслять сюжет.
– Как продвигается работа в театре на Ордынке над постановкой вашего романа «Тума»?
– Над «Тумой» работает Эдуард Бояков, и он делает спектакль по этому произведению. Роман очень большой и многослойный, поэтому для сцены была выбрана только одна сюжетная линия. Это вполне естественно: театральная постановка требует более компактной формы, чем книга. Премьера, по нашим предварительным планам, должна состояться уже скоро — мы обсуждали, что это может быть осенью, ориентировочно в ноябре.
Помимо театра, к «Туме» проявляют интерес и в киноиндустрии, что неудивительно: масштабный роман нередко вызывает желание перенести его и на экран. Однако такой процесс требует не только желания, но и точного понимания материала.
– Предлагали ли вам экранизировать «Туму»?
– Да, такие предложения были. Поступило два варианта, в которых меня пытались привлечь в качестве соавтора или помощника, чтобы я участвовал в работе над созданием фильма. Но я к этому отношусь без особого энтузиазма: если хотите снимать, то снимайте. Главное, чтобы у проекта был собственный творческий импульс и уважение к первоисточнику. В любом случае, работа идет постепенно и без спешки.
– Кого вы могли бы представить в роли Степана Разина по мотивам вашей книги?
– Многие сразу называют Машкова: у него действительно очень выразительная, фактурная внешность, и в этом смысле он хорошо подходит к образу. Разин, как известно, был «тумой» — человеком смешанного происхождения, метисом, полукровкой, и в Владимире Машкове с его итальянскими корнями есть эта яркая, заметная южная энергия. Но, пожалуй, возраст уже играет против этой идеи. Вообще, я очень высоко ценю Женю Ткачука и уверен, что он смог бы убедительно справиться с такой ролью. Хотя после его недавнего образа Ленина в одном сериале я теперь смотрю на него с некоторой грустью. Он, безусловно, сильный артист, однако далеко не каждое предложение, которое приходит, стоит принимать.
– Глава издательской группы «Эксмо-АСТ» Олег Новиков упоминал, что ваши книги, включая «Туму», могли подпасть под маркировку из-за закона о запрете пропаганды наркотиков. Как вы отреагировали на это?
Сложно не заметить, что подобные ограничения часто принимаются без глубокого понимания того, как устроена литература и художественный контекст. На мой взгляд, прежде чем что-то запрещать или маркировать, необходимо внимательно разбираться в содержании произведения, его смысле и авторской позиции. Ведь книга — это не набор отдельных слов, а целостный художественный мир, в котором важны и интонация, и сюжет, и отношение автора к описываемому.
– Да, на издание наклеили восклицательный знак и упаковали его в целлофан. И это далеко не единственный случай, связанный с моими книгами. Например, в романе "Грех" в резко негативном ключе показаны очень плохие, глупые и никчемные наркоманы, и из самого текста ясно, что авторская оценка здесь однозначно отрицательная: все это выглядит отвратительно и разрушительно. Однако само упоминание наркотиков уже стало поводом для претензий. В "Туме" Разин дает герою отвар из разных веществ, которые сегодня запрещены, но в историческом контексте кто мог тогда назвать это наркотиком? В то время это считалось лекарством, а не запрещенным веществом. Подобные примеры показывают, насколько важно учитывать эпоху, смысл и художественную задачу произведения, а не вырывать отдельные детали из контекста.
Я убежден, что за принятием такого закона стоят люди, которые давно не читают книг, слабо ориентируются в литературе и не понимают, как работает художественный текст. Кроме того, нередко подобные меры продвигают те, кто действует не из заботы о читателе, а из принципа, формального подхода или даже желания навредить. В результате страдает не только автор, но и сам читатель, которому вместо осмысленного разговора о книге предлагают грубую и поверхностную цензуру.
В конечном итоге подобные решения лишь подменяют реальную культурную работу формальными запретами. Гораздо полезнее было бы обсуждать литературу, объяснять исторический и художественный контекст, а не превращать сложные произведения в объект механических ограничений.
Сегодня вокруг искусственного интеллекта действительно ведется много споров: одни видят в нем удобный инструмент, другие — угрозу для культуры и творчества. Вопрос о том, сможет ли ИИ заменить человека в литературе, волнует и читателей, и самих писателей. Как вы относитесь к использованию ИИ в этой сфере? Не вытеснит ли он живых авторов из литературного процесса?
– Отвечу, возможно, немного торжественно, но считаю это абсолютно верным: искусственный интеллект не создает по-настоящему нового. Он умеет перерабатывать уже существующие тексты, подражать стилю, собирать из готовых элементов связный материал, но не рождает того, что появляется только из человеческого опыта, боли, памяти, характера и внутренней свободы. Поэтому ИИ, в лучшем случае, может стать писателем второго ряда, но не заменит ни Гете, ни Шекспира, ни Пушкина, ни Достоевского. Он не способен создать произведение уровня «Братьев Карамазовых», потому что для этого недостаточно техники — нужна глубина человеческого сознания и подлинное мировидение. Я хорошо понимаю, что все, что пишу я, искусственный интеллект не напишет в том виде, в каком это делаю я, и именно поэтому меня это не пугает. На мой век работы точно хватит, и соперником я его не считаю. «Туму» искусственный интеллект не напишет — в этом я уверен на сто процентов.
При этом ИИ, конечно, может быть полезен как помощник: он способен ускорять поиск информации, предлагать варианты формулировок, помогать с черновиками или структурой текста. Но литературное произведение — это не просто набор удачных фраз, а живое высказывание автора, его интонация, взгляд на мир и способность говорить о человеке по-настоящему. Именно этого, как мне кажется, машине пока и не хватает, и вряд ли в ближайшее время появится.
Разговор о статусе писателя в России сегодня особенно актуален, потому что литературный труд все чаще оказывается в положении, когда он существует сам по себе, без достаточной поддержки со стороны профессиональной среды и государства.
– Если говорить о настоящих писателях, то президент Российского книжного союза Сергей Степашин предложил законодательно закрепить профессию писателя. Насколько это, по-вашему, необходимо и своевременно?
– Да, такое закрепление, безусловно, нужно. Ведь существуют и другие творческие профессии, которые признаны официально, и писатель в этом смысле не должен быть исключением. Но при этом важно понимать, что одной только законодательной формулировки недостаточно. Прежде всего у нас серьезно ослабли, а во многом и деградировали институты, которые раньше поддерживали литературный труд, помогали выявлять действительно сильные тексты и формировали профессиональную среду. Поэтому начинать следует именно с восстановления этих механизмов.
Необходимо возвращать структуры, которые занимались бы отбором качественной литературы, выстраивали бы понятную и заслуженную иерархию авторов, поддерживали толстые литературные журналы и в целом создавали условия для развития современной словесности. Без такой системы любое признание профессии останется скорее формальным жестом, чем реальной помощью литературе.
Именно сочетание правового признания и живой профессиональной инфраструктуры способно вернуть писателю полноценный общественный статус и обеспечить литературе нормальное развитие.
В последние десятилетия писательская среда заметно изменилась, и, по мнению многих наблюдателей, не в лучшую сторону. Если раньше звание литератора воспринималось как признак большого таланта, серьезного труда и культурной ответственности, то сегодня вокруг этого статуса возникло немало споров. Одной лишь формальной принадлежности к профессиональному союзу уже недостаточно, чтобы считать человека настоящим писателем.
За последние тридцать лет в писательское сообщество, как утверждают критики, пришло слишком много людей, которые либо почти ничего не создают, либо выпускают крайне слабые тексты. При этом у них может быть официальный статус, членский билет и внешние признаки принадлежности к литературной среде. Однако возникает закономерный вопрос: достаточно ли этого, чтобы называться писателем? Очевидно, что одно только наличие корочки не делает человека признанным автором.
Важно, чтобы существовали ясные критерии, по которым можно отличить настоящего писателя от случайного человека в литературе. Писатель — это не просто профессия по документам, а прежде всего человек, чьи книги издаются, находят отклик у читателей, вызывают интерес и становятся заметным явлением в культурной жизни. Именно таких авторов читают, обсуждают, по их произведениям ставят спектакли, снимают фильмы и ведут литературные дискуссии. Только в этом случае можно говорить о подлинном литературном авторитете.
Если же право называться писателем раздать без разбора всем подряд, это неизбежно обесценит само понятие писательства. Тогда исчезает различие между настоящим талантом и формальной принадлежностью к профессии, а вместе с ним под сомнение ставится весь литературный институт. В стране, которая дала миру Пушкина, Достоевского и Шолохова, особенно важно беречь высокую планку культуры и не допускать, чтобы звание писателя стало пустым и декоративным.
Писательское имя должно быть связано не с бюрократической отметкой, а с реальным вкладом в литературу. Именно поэтому так важно сохранять уважение к этому званию, поддерживать качество и не размывать границы между творчеством и формальностью. Только при таком подходе литература продолжит оставаться значимой частью национальной культуры.
– На Книжном салоне в Санкт-Петербурге вы дали понять, что в ближайшее время можете связать свою работу с Северной столицей. Можете рассказать подробнее, где именно планируете трудиться и в каком направлении?
– Совсем недавно у меня завершился очередной военный контракт, поэтому сейчас я, по сути, нахожусь в коротком профессиональном перерыве и спокойно обдумываю дальнейшие шаги. На данный момент я еще никуда официально не устроился и никаких новых обязательств не подписывал. В последнее время, к сожалению, появилась недостоверная информация о том, будто бы я уже заключил контракт с Горным институтом и даже занял должность проректора. Это не соответствует действительности. Да, мы с Владимиром Литвиненко давно знакомы, поддерживаем хорошие отношения, регулярно общаемся. Я уже выступал там с лекциями, и мы действительно обсуждали возможное сотрудничество в будущем. Но окончательного решения пока нет, все остается на стадии разговора и рассмотрения вариантов. Когда вопрос будет окончательно решен, я обязательно сам об этом сообщу.
— Как вы собираетесь поступить со своим приостановленным членством в партии «Справедливая Россия»? Есть ли вероятность, что вы вернетесь?
— На данный момент я не принял никаких окончательных решений. Ситуация остается такой же, как и прежде: мое членство в СР по-прежнему заморожено, и никаких шагов в сторону возобновления политической деятельности я пока не предпринимаю. Сейчас я не участвую в партийной жизни, не выступаю с политическими заявлениями и предпочитаю сосредоточиться на других задачах.
Политика требует определенности, а ее у меня пока нет, поэтому торопить события я не хочу. Когда появится ясность, тогда можно будет говорить о каких-то дальнейших шагах, но сейчас такой повестки нет.
— Чем же вы намерены заняться в ближайшее время?
— Если все сложится, буду работать над вторым томом романа о казаках — это продолжение «Тумы». Впереди еще две книги, так что проект большой и серьезный. Хочется не просто продолжить историю, но и глубже раскрыть характеры героев, показать новые события и сохранить ту атмосферу, которая уже полюбилась читателям.
Кроме литературной работы, нужно будет заняться и накопившимися делами. За последние полгода их собралось немало, поэтому многое придется срочно приводить в порядок, решать по мере важности и постепенно закрывать все вопросы.
Так что ближайшее время я планирую посвятить в первую очередь письменной работе и наведению порядка в текущих делах. А что будет дальше — покажет время.
Источник и фото - ria.ru
